Кор, брат Вэрки (miiir) wrote,
Кор, брат Вэрки
miiir

Category:

08.03.2019. Сказка о папессе римской да о сказках женских.

- Ты, Хивай, меня по имени не зови! Здесь у каждого дерева по паре ушей. Острых.
- А как тебя величать прикажешь, милсдарыня лекарка?
- Как угодно. Любую кличку придумай.
- А чего ты боишься? И что ты затеваешь?
- Ты, когда разбойника вызволял, мне ни о чём не рассказал. Я с тобой так же буду: вот тебя пять золотых за то, чтобы ты вопросов не задавал, а делал то, что я попрошу.
- Золотые, я вижу, даже не разменяла с того раза?
- А зачем они мне? Только жадных краснолюдов нас глупую работу нанимать. А так меня семьи больных кормят.
- Когда больные поправляются - кормят. А ну как больные помрут? Приберегла бы ты золото.
- На себя посмотри! Заплатил мне пять золотых, а у самого сапоги разные, даже разного цвета! Опять в кости проигрался?
- А это уже не твоё дело, милсдарыня Любая Кличка! Какое кому дело, хорош ли я собой или дурен, из прынцев или из простых, добр ли или зол, играю ли я в карты - и тому подобное? Есть работа - рассказывай, а нет - забирай своё золото, пока моим не стало.
- Надо мне двадцать листов бумажных, чистых, сказками исписать, но не простыми, а про девочек.
- Это запросто!
- Но не такими, где девочек спасают да замуж выдают, а такими, где девочки сами всех спасают, судят, рядят, правят и решают. Где все мужики перед ними - трусы и дураки.
- Эк ты загнула! Таких сказок не припомню! И могу объяснить, почему их мало: отцы семейств оскорбятся и не заплатят, а матери семейств всё равно не заплатят, потому что лучше что-нибудь полезное купят. Вот и нет сказок про девочек!
- Так сам придумай! Хоть из того, что в твоей жизни было?
- А кто у мне в жизни из таких попадался, кто для сказки подошёл бы? Да никого, ровным счётом. Разве что милсдарыня Мона Цикавац из Новиграда: у неё отец умирал, так она в Брокилон к дриядам пошла, чтобы свою жизнь на лекарство отцу обменять. Я её до Брокилона провожать подрядился, и довёл. Сутки мы там ждали, пока дрияды покажутся, а как показались - я от них стрелу получил, поскольку рукоятка моего топора из дерева была. Тут я Моне и говорю: дальше я не ходок, иди сама, а мне сейчас за дорогу заплати. Та спрашивает, сколько заплатить, а я ей рассудительно так и говорю: "Отдавай всё, что есть: ты же всё равно из леса живой не выйдешь, а мертвым деньги ни к чему!" Она, конечно, меня грабителем с большой дороги обругала, но к дриядам под защиту их стрел не побежала, честно всё до последнего медяка выгребла и мне вручила, и расстались с нею по-хорошему. Лекарство она добыла, но поздно: отец её к тому времени помер уже. Унаследовала дом и имение, богатой горожанкой стала, на свадьбе моей в Новиграде появилась, меня поздравила, а невесту мою, Примулу Линненвельт, предостерегла. После Хлада спаслась, в Лённигерде её видел, с мужем и с дитём.
- Нет, такая сказка не пойдёт: ты же её ограбил, а она за грабёж тебе мстить не стала. Им девочки свирепые нужны, как в настоящих старых сказках! И отца она не спасла, а там победительницы нужны!
- Там - это где?
- Где нужно!
- Темнишь ты, милсдарыня лекарка!
- Неужели за всю твою длинную краснолюдскую жизнь тебе героических женщин не попадалось?
- Да только Примула моя. Дочь трактирщика из Патары, первого богатея на селе, который открыто корону герцога Патарского примерял, всеми низушками заправлял и с королём Девамандом пил. Такая же, можно посудить, полупрынцесса, как я - полупрынц. А жила просто, в Оксенфурте на повитуху училась, причём на такую, которая героев из чужих семян разводит на два-три колена вперёд, как цветы или овощи. От отца, опять же, денег не брала, а на плату ректорам в Оксенфурте зарабатывала тем, что почтарём служила и письма доставляла, а под видом почтарки во всех городах бывала и всех младенцев изучала. Но я ей так, на дороге попался: интересно ей было, какие свойства у потомков двух старших народов будут; хотела она сына нашего, будущего герцога Патарского, как цветочную рассаду изучать: что он от краснолюдов унаследует, а что - то низушков. А потом кресло в Оксенфурте получила и сама учить повитух стала, до самого Хлада; уходить отказалась, дитя ещё в утробе заморозила и сама, говорят, после преждевременных родов по дороге в Лённигерде погибла. А всё из-за чего? Из за геройства своего да любопытства. Дольше неё в Оксенфурте только я оставался, но мы тогда уже и не разговаривали, как сына недоношенного схоронили. И "Фарсу о Треске" мою, знаменитую, последний уцелевший экземпляр, она ветошникам за грош продала: видать, мало меня ценила, а только для опытов берегла.
- Нет, эта сказка не пойдёт: ты в ней достаточно трус и дурак, да вот прынцесса твоя - недостаточно победительница.
- А кто же тогда достаточно победительница? Может быть, королева каэдвенская? Я сам её не видал, но отец мой к ней с посольством ездил, рассказывал. Красива была - страсть, и свирепа была - ужас! Гордая северная красавица, среди всех дхойне - самая видная: ростом с нас, а не с ваших дхойне, уши острые, как у ельфки, а нос приплюснутый, как у нас, краснолюдов! Её дхойне-подданные с неё портретов не писали, но отец сказывал - и правда красавица из красавиц! И так на старшие народы зла была, что как только в чём уличат ельфа, низушка или краснолюда и приведут к ней на суд - бледнела, губы поджимала, сама меч брала - и собственноручно за малейшую провинность головы рубила! Ельфов по лесам вылавливала, собственноручно своры собак натравливала. Отец ей караваны синего зелья отправлять хотел, чтобы нильфам не досталось, кругом выгода сплошная, - а она отказалась: "Нет вам, краснолюдам, веры, как и другим нелюдям!" Так разозлилась, что и отца бы зарубила, не будь он посол и старейшина. Но лесные ельфы из Блатанны, говорят, так её красотой восхищались, что специально к ней из леса без оружия выходили, чтобы она им собственноручно голову отрубила. В очередь выстраивались...
- И эта для сказки не подойдёт: она тоже жертва, а не победительница.
- Она-то почему?
- Это вам, мужикам, не понять! А вот Примула твоя поняла бы...
- Не угодишь на тебя! Да и зачем тебе такие сказки?
- Нужны.
- Если расскажешь, для чего, мне их искать легче будет!
- Не расскажу.
- Темнишь, милсдарыня Любая Кличка! А зря темнишь: я твой замысел уже разгадал. Хочешь ты книгу в дар папессе Иоанне поднести, чтобы у неё при дворе лекаркой остаться. Так?
- Ты откуда знаешь?
- А что тут знать? Я не под камнем сижу, я вообще-то - почтенный контрабандист, для меня двери между мирами - хлеб, а слухи между мирами - масло! Думаешь, я про город Рим не знаю, где вера на наш Вечный Огонь новиградский похожа? Думаешь, не знаю, что Римом первосвященник правит, как в Новиграде; и зовут этого первосвященника "папой", "отцом отцов"? Думаешь, я не знаю, что в городе Риме на папском престоле мещанка из города Майнца сидит? Что она с трёх лет грамоту знала, что из дома с любовником сбежала, что училась лучше него, что после ссоры в мужской монастырь отправилась и такие там со злости порядки крутые завела, что все монахи лютым воем взвыли? Что прослыла она самым строгим настоятелем - и этим прославилась? Что назначили её нотарием, а потом - и кардиналом? Что кардиналы изо всех городов римской веры на большом конклаве в Риме, когда нового папу избирали, её и выбрали? Знаю! И знаю, что ты за пять жалких золотых у старого Хивая книгу сказок про девочек покупаешь, чтобы этой папессе поднести и к ней в фавор войти! А даже если папесса лести и не любит, то книгу всё равно с руками оторвёт, ибо нужны ей подтверждения, что бабы могут быть талантливее мужиков, и что не одна она такая на престоле папском сидит, а просто женскую храбрость, женский ум да женские таланты мужики замечать не привыкли!
- Хивай, да ты сам - золото! Просто колодец с золотом! Но я тебя обманула, и ты мне всё бесплатно рассказал, даром! Я же сама о папессе из Рима ничего не знала.
- То есть... как?
- Я просто посчитала, что ты всё про всех знаешь. И если придумать книгу сказок про женщин, которую я тебе написать поручаю, то ты мне мигом найдёшь женщину властную и свободную, которая за такую книгу золотом заплатить может. А мне такая правительница и нужна.
- Зачем?
- За моим антересом. Ещё меня порасспрашиваешь - ещё что-нибудь мне сам выболтаешь. Вопросы ценнее ответов. Готов продолжать?
- А зачем мне ты, если я сказки про девочек твоих сам напишу? Я их сам папессе и отнесу! А ты дорогу в Рим не найдёшь; ты не контрабандистка. Ты даже не знаешь, среди каких городов этот Рим находится!
- Я знаю, что этот Рим около Майнца находится, откуда твоя папесса родом! Вот уже два города, а где два города - там и десять!
- И сколько ты их искать будешь? Год? Три? Пять? За это время кардиналы папессу уже десять раз низложить и казнить успеют! У них в Риме и обычных-то пап травят по два раза в год, а уж бабу-то...
- А что же её до сих пор не убили или не низложили? Сразу же, как она объявила о том, что она - баба?
- Так она сразу после конклава и объявила, когда её тиарой папской увенчали! Вы, мол, мужики, - продажны, развратны и тупы, и поэтому боги на место Отца Отцов поставили меня, слабую женщину, чтобы вас вразумить! Вы меня выбрали Отцом Отцов - и даже не проверили, мужчина ли я! И вот теперь покажу я вам покажу такое женское царство, чтобы его все на века запомнили! Все нотарии у меня будут бабы, и все нунции - бабы, и все библиотекари - бабы, и все лекари - бабы, и даже стражу из баб заведу!
- Вот самое время подговорить мужиков её низложить!
- Ты ихних кардиналов не знаешь! У них земля обширная, не в пример нашей, а между городами месяц ехать. Каждый кардинал в своей земле - полноправный владыка: армии держат, налоги собирают, суды судят, королей щиплют. Если они кого-то из сильных Отцом Отцов, папой римским, изберут, он этих же кардиналов быстро к ногтю прижмёт. Вот и избирают кардиналы папой тех, кто поплоше: или старых и хворых (дхойне старятся быстро), чтобы померли побыстрее, - или совсем молодых, глупых и развратных, чтобы проще их было умаслить и вокруг пальца обвести. А тут прошёл слух, что один их кардиналов, - баба. Такой всем подарок! Вот её и выбрали единогласно: думали, будет смирно сидеть, трястись и бабство своё скрывать. А она не робкого десятка оказалась, сразу перед народом и открылась. Народ сейчас её бранит, а лет через пять привыкать начнёт, тут-то она в силу и вступит. А как она в силу вступит - тут её кардиналы и отравят, и новый конклав соберут. Так что времени у тебя мало, Любая Кличка.
- Значит, найти мне надо земли, в которых вера Римская, на наших огнепоклонников похожая, города редки, а среди них есть Майнц и Рим. Не через Лённигерде ли туда идти?
- Нет, не через Лённигерде. Я там всяко раньше буду, а книгу по дороге напишу. Зачем ты мне в соавторы? Советоваться с тобой по любому поводу - морока, а половину награды отдавать - так и вовсе не с руки!
- Тебя папесса ваша римская даже на порог не пустит! Забыл, что она на мужиков зла? Ей только баба или девка книгу поднести сможет, чтобы живой да с наградой после этого уйти. А если она от тебя книгу и примет, то всё, в ней написанное, за злую издёвку посчитает - и повесит твою голову на римской стене за твою рыжую бороду!
- Ладно, спорить не буду. Но пять золотых - за сказки, а за то, чтобы я тебя в Рим без промедления проводил - две трети того, что ты от неё получишь.
- Мне от неё не золото нужно.
- И лекаркой придворной она тебя не сделает: сейчас ихний Рим осаждают все лекарки со всех земель, удачу свою ухватить надеются! И книжницы с книгами - тоже все там! Ох, потребуются тебе локти, Любая Кличка, чтобы сквозь всех этих баб к папессе пробиться! Бьюсь об заклад, что не получишь ты от неё того, чего ожидаешь.
- Бьюсь от заклад, что получу!
- На что спорим?
- А вот на всё золото, которым она наградит, если наградит!
- А вот это - годится! Я и на рожон не полезу, и в выигрыше буду! По рукам!
- Вот я тебя и ещё раз перехитрила, Хивай! Это за пять золотых тебе сказки на ум не приходили. А сейчас, я вижу, десятки сказок про девочек вспомнил! Ишь как глаза загорелись! Но уговор прежний: идём в Рим без промедления, а пишешь ты по дороге, чтобы успеть папессу живой застать!
- Хорошо. Но если я что напишу, а папессе не понравится, то она твою голову снимет и на римской стене повесит, а моё дело - сторона!
- Тогда ты сам же без золота и останешься! Так что пиши вежественно, куртуазно, и про всех баб - с превеликим почтением и уважением, как будто будут читать тебя каэдвенская королева с мечом, жена твоя Примула со всей её наукой и Мона Цикавац со всем своим нюхом на прохиндеев! В твоих же оно интересах!

Приходят Неправильный Хивай и Любая Кличка в стольный город Рим, худший из городов. Перед ними - монастырь латынский, на стенах латынские монахи поют свою латынскую обедню. По серёдке - вавилонская башня, а на самой верхней на макушке сидит их брюхатая папесса: на папессе сарочинская шапка, на шапке венец латынский, на венце тонкая спица, на спице Строфокамил-птица, которая по небу не летает, но по земле быстрее всех птиц небесных бегает. Неправильный Хивай из сумы книгу достаёт, а сам голову да бороду под капюшоном прячет. Любая Кличка книгу берёт, волосы распускает, к нотариям подходит, книгу показывает. Папесса Любую Кличку замечает, подзывает к себе ласково, принимает дар со всей благосклонностью. Книгу раскрывает - аккуратно, в перчатках! Знает, стало быть, что пап в Риме травят по два раза в год! Читает, лицом светлеет. Стало быть, и правда Неправильный Хивай сказки со всем вежеством написал, льстивые да дамам угодные.

Только подзывает папесса нотария, чтобы велеть ему Любую Кличку золотом за книгу одарить, как встаёт Любая Кличка в картинную позу и изрекает: "Ваше Святейшество Римская Папа, покаяться хочу: я не поетка и не книжница, я лекарка, и пришла к вам за лекарским антересом!" Римская папа в улыбке расплывается, нотарию говорит: "Вот какие одарённые женщины в Рим приходят! Во всём мастерицы! Не зря Господь мне папский престол даровал!"

Тут бы Любой Кличке поклониться, испросить аудиенции с глазу на глаз потихонечку, под сказочным предлогом... Но - нет, стоит Любая Кличка в той же позе и говорит: "Меня вот что интересует, Ваше Святейшество! Я баб по деревням лечу, так эти бабы мне жалуются, что мужиков видеть не могут: рвёт их желчью от одного их вида. И чего бабы у меня просят? Прописать им приворотное снадобье, чтобы им мужчины снова нравиться начали! Если бы две-три, а то - десятки баб такое в один голос говорят, в разных городах! Где здесь разум? Где логика? Зачем терпеть то, что неприятно? Зачем травы пить, чтобы себя к терпению принудить? Нет такого зелья, не знает его медицинская наука. Вот и решила я опыт поставить! Предположила, что слова такие у баб - от унижения и страха, и отвращение - от того же корня! Надо было предположение опытом проверить, вот и стала я искать женщину свободную и властную, чтобы спросить её - для сравнения: вызывают ли мужчины отвращение у неё? А если вызывают, то такое же, как у забитых крестьянок, или иное? Об этом и хочу поговорить подробно, для того и аудиенции прошу!"

Видит Хивай: папесса лицом покислела, будто лимон проглотила. Уголки губ изогнулись: гневится. Нос задёргался: что-то скрывает, врать собирается. Уж на что Хивай дхойне не любил, а лица у них такие же, как у старших народов: всё на этих лицах видно, и прошлое - и будущее. Особенно - ближайшее будущее! Особенно - ближайшее будущее Любой Клички, которой уж точно головы не сносить!

Что делать? Вверх по лестнице бежать, сквозь стражу, толпу и нотариев? Оттаскивать Любую Кличку за шиворот? Бежать из Рима? Поздно. Любая Кличка не поймёт, сопротивляться будет: она вдвое выше, и кулачки у неё крепкие, а через миг и стражники спохватятся. А если стражницы - то и через полмига, у них это быстрее, им за дитями смотреть привычно, а дети взрослых быстрее. Папесса уже себя в руки взяла, улыбочку ласковую нацепила, Любую Кличку благословила и в свои покои пригласила, для долгой беседы. Ещё и подмигнула лукаво. Знает Хивай, чем такие беседы заканчиваются. Отец Хивая, старый Гиннар, старейшиной не за чувствительность сделан был: на поясе пыточные снасти носил, и под пыткой не то, что от дхойне или старших народов, но даже от дрияд, ореад и ундин правды добивался. Назовёт Любая Кличка под пыткой всех сообщников, и с него, Хивая, начнёт...

Махнул Хивай рукой на золото, в плащ завернулся - и дал дёру. Неделю бежал, не оглядываясь, через пять ворот прошёл, следы заметая. Только в трактире, где они с Любой Кличкой ельфа вызволяли, нос из капюшона высунул, сел спокойно и вина потребовал.

Смотрит Неправильный Хивай - а к столу Любая Кличка подходит. Жива-живёхонька, руки-ноги целы, суставы на дыбе не вывернуты, а в руках - здоровенный свёрток.

- Здравствуй, храбрый Хивай! - говорит лекарка. - О чём пьёшь? Меня, небось, поминаешь? О кончине моей скорбишь? Или о книжке своей?
- Живая? Как же ты уцелела, так папессу разозлив, смутив и испугав разом?
- Живая-то живая, но ответа на свой вопрос не получила, тебе проспорила. Вот твоё золото! - отвечает Любая Кличка, и - платок разворачивает. А в платке золотища - за неделю в кости не проиграть!
- Видать, и правда добра эта папесса, что тебя на месте не придушила! Скажи спасибо и на этом, а что ответа не получила - не печалься.
- Да ответила бы мне папесса, если бы знала... Она как раз меня хорошо поняла. Была бы бабой - с радостью бы всё рассказала.
- Так что же она, не баба?
- А ты так ничего и не понял?
- Неужто мужик? Каков хитрец, а!
- И не мужик тоже. Не угадал ты, хитрый Хивай!
- Кто же она тогда такая? Ты бы глаза разул! Она улица римская, по ихнему - вия.
- Что???
- А ты не удивляйся! Вон, дрияды облик баб принимают, которых первыми увидят, чтобы крестьян напугать и топоры их от своих рощ отвести. Ореады каменные тоже облик баб принимают, когда им рудокопы досаждают. Последняя речка бабой станет, как только её исток разрывать начнут. Жить захочешь - любой облик примешь! С чего бы римской улице римской папессой не сделаться? Улица - та же гора и та же роща, а в непогоду - ещё и та же река, только грязная.
- И что ей, улице, на себе самой не сиделось?
- Она мне сама всё рассказала, со слезами. И золота дала с лихвой, чтобы я её не разоблачила. Так что и ты никому не рассказывай, если на это золото виды имеешь.
- Огнём клянусь!
- Рим - город древний, а потому - из всех городов худший. Улицы в нём узкие, со старых времён, а город из них вырос. В городе - тысячи тысяч римлян, и все по этим узким улицам прутся.
- Так уж и все?
- Если ты от храма Петрова, самого главного в Риме, где папы римские обедни служат, к Латеранскому храму ведёшь, где папы римские живут, - то в день торжественной процессии по тебе все горожане проходят, да и из других городов съезжаются. Особенно если ты ещё и мимо Колизея, старой арены для боёв, ведёшь, и мимо храма папы Климента проходишь. Пап дважды в год травят, а как нового изберут - вся процессия по тебе и прётся. Ногами шаркают, стены локтями задевают, всё сносят, всё пачкают, всё истирают. Представь, что у тебя спина дважды в день свербеть начинает, и никакого от этого спасу нет. Вот и придумала улица, как беды избежать!
- И как же?
- Собрала все странности, которые ей с давних времён достались, и решила на себе скандал устроить, чтобы раз и навсегда от себя все процессии отвадить. На ней храм Митры был, ещё до римской веры, его за свои деньги построил скупой Папирий, и надпись написал: "Папирий, отец отцов, то есть первосвященник Митры, свои деньги вложил", по-римски - "Papirius pater patrum proprie pecunia posuit". Шесть букв "П" остались, а прочие - затёрлись. Вот торчат на нашей улице зеваки, надпись старую разбирают, разобрать не могут. Кто-то и читает: "Parce, Pater Patrum, Papisse Prodere Partum", по-римски - "Помилуй, отец отцов, явление рождённого паписсой". Какой паписсой? Откуда взяться папессе, когда все папы - мужики? Вот вия римская послушала, что зеваки плетут, и мигом всё придумала! Откопала статую женщины с ребёнком, облик этой женщины приняла. У Латерана нужник древний откопала, каменный, о котором все уже забыли, что он нужник, и стали как торжественный папский трон использовать. Так из трёх этих диковин и из своей ширины и собрала сказку про папессу, которую сейчас с большим старанием играет, как в театре.
- В театре же история нужна! А какую историю можно составить из каменной бабы с дитём, надписи и каменного нужника?
- Говорю так, как мне вия римская рассказала. Решила она отвадить от себя процессии. Как отвадить? Очень просто: пустить слух, что на этой улице дети могут появляться, мелкие, грудные, но внимания богов достойные. Детей все боятся: за них ответственность брать надо, кто к ним ближе - тот их и нянчить должен, а кто нянчит плохо - с того боги спросят. Вот и решила улица, вия римская: пусть на мне папесса-самозванка из народных баек ребёнка родит, и пусть народ, разоблачив папессу, тут же её и растерзает! Скандал - первый сорт. И пусть все папы потом боятся на мне показываться, чтобы их такая же участь не постигла!
- Какая? Родить - или погибнуть?
- Это кому что страшнее!
- И что, получилось?
- Нет ещё. Мы с тобой успели вовремя. Она ещё поправит немного, всех мужиков против себя восстановит злословием и пренебрежением к ним, а всех баб - тем, что им перед ней в уме и смелости состязаться приходится, на одну награждённую - девять обиженных. Она их специально злит! Когда народ папессу возненавидит, устроит она свою смерть у каменной плиты с шестью буквами "П", которые тогда сбывшимся пророчеством станут, а статую представит памятником этому событию. И ребёнка родит, как полагается, чтобы телу бабскому не пропадать: этот ребёнок ещё епископом стать успеет - с такою-то матерью!
- А нужник ей зачем?
- А на нужнике папы римские сидят на торжественных церемониях, так вия римская пустит слух, что они не просто там сидят: что их через дыру в камне за яйца щупают, чтобы удостовериться, что они мужики - и что детей рожать не смогут.
- И правда, хитро придумала! После такого её любой папа римский за версту обходить станет.
- Ты-то как не догадался, что она - не человек, не дхойне? Сам же мне рассказывал, что она в три года грамоте научилась? Такое что, бывает? И всех своей учёностью затмила в детстве, и баб - и мужиков? И знала, кому и что говорить и дарить, чтобы тебя нм конклаве папой избрали? Откуда это девочке знать, особенно - из далёкого Майнца? Сам всё мне рассказал - и сам же ничего не заподозрил!
- Да, сглупил. Дурак-дураком, хоть ещё одну сказку пиши.
- И трус-трусом. Мы с вией-папессой по душам поговорили, я тебя хватилась - а тебя и след простыл. Так с ней и не познакомишься...
- Я с ней тогда познакомлюсь, когда она свою рожу дхойнскую об римлян римских растерзает, и будет выглядеть не как дхойне, а как приличная улица. К улицам я со всем уважением, а к дхойням - нет.
- Что, и сына её воспитывать не поможешь, как осиротеет?
- Я в няньки не нанимался! Нет у папессы таких денег, чтобы меня в няньки нанять!
- Ну, как знаешь! Я об этом с тобой через неделю поговорю, как опять в пух и прах проиграешься!
Золота на столе было и правда много: за неделю не спустишь. Хивай, впрочем, не зевал, и уже дня через четыре всё в кости просадил. А почему? А потому, что легко досталось: за пустые сказки да за чужие плутни.





Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments