Кор, брат Вэрки (miiir) wrote,
Кор, брат Вэрки
miiir

Categories:

02-04.02.2021. Владислав Крапивин. Топот шахматных лошадок. Колыбельная история.

Представьте себе "Госпиталя": режимный объект военных медиков посреди обычного, хотя и вымышленного, провинциального города над речкой Иртушкой, равно похожего и на Екатеринбург на берегу реки Исети, и на Омск на берегу Иртыша. В начале нулевых годов медики уезжают, ворота занятого ими старинного монастыря открываются — и удивлённые ребятишки находят Треугольную площадь, по трём сторонам которой стоят краеведческий музей, православный монастырь и Институт альтернативной физики и математики. Таковы "Институтские дворы" — место действия недоромана и недоповести #ВладиславаКрапивина "Топот шахматных лошадок".

Тайн и загадок хватает. Правда ли игрушечные самолётики превращаются в стрекоз? Откуда берутся древние монетки в фонтане? Почему до дальних улиц оттуда так близко, а до ближних — так далеко? Почему заборы то появляются, то исчезают? А главное — что это вообще за жанр, если это и не повесть, и не роман?

Вопрос жанра — центральный.

Фантастическая повесть должна повествовать. О чём? О событии, от завязки к развязке. Где здесь такие события? Конфликты, которые могут привести к событиям, развязываются сразу же после завязки. Противостояние хирурга больницы скорой помощи с бандитом-олигархом, готовым отжать под отель здание больницы? Первый почти смиряется, второй почти не настаивает, второго чуть не убивают, первый удачно оперирует второго. Любовный треугольник? При первой и единственной размолвке влюблённых третий-лишний их мирит. Мальчика пугают в детстве страшным чудищем? При первой же встрече оно оказывается не страшным. Благонамеренный учёный-вундеркинд собирается осчастливить всё человечество, передвинув ось вращения Волшебного Колеса на 22 градуса и 30 минут? Его останавливают за секунду до того, как он устраивает вселенскую катастрофу. Чужак из банды "кондеевских" приходит в Институтские дворы и завязывает драку, грозя нашествием гопников с окраин? Его ласково выдворяют с волшебными дарами, а потом приводят в институт, где обнаруживают его гениальность; больше его не упоминают. Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Завязок набросано бесчисленное множество, заведомо-избыточное. Ни одна из них не завязывается — и уж тем более не расцветает.

В центре романа должен стоять герой; постепенное развитие его характера — стержень романа. Сначала мы верим, что главная героиня — Белка, Элизабетта Языкова, обладательница очков и элизобетонного упрямства. Нет, не угадали: мальчик-беспризорник Сёга, ворующий белых шахматных коней и страдающий таинственной болезнью — обострённым чутьём на чужие беды, которое приводит к припадкам. Снова нет: Вацлав Горватов, внук чешского врача-военнопленного и будущий гениальный скульптор. Снова нет: Костя Рытвин, сын олигарха и полукруглый сирота. Снова нет: забитый Драчун, который после первой победы начинает лезть в драку со всеми подряд. Никто из них не меняется. О них кратко рассказали — и в сторону. Это каталог, а не роман. Телефонный справочник внутри мобильного телефона.

Может быть, это просто ворох бытовых зарисовок и мемуаров, слепленный в книгу по просьбе издателя? Но даже если и так, то что это за быт? О чём эти воспоминания? На главной площади вокруг треугольных солнечных часов стоят Музей, Монастырь и Институт. В реальной жизни Музей с Монастырём сцепились бы в схватке не на жизнь, а на смерть, а Институт помогал бы то одним, то другим. При избытке в Институте шарлатанов-петриков — из желания стравить и выжить к чертям Музей и Монастырь, чтобы завладеть их недвижимостью. При недостатке петриков — из сложных идейных колебаний между Культурой и Верой, которым подвержена Наука. Но нет: три взаимоисключающих учреждения стоят на трёх волшебных лучах Треугольной Площади и волшебным образом не взаимодействуют вовсе. На четвёртой стороне треугольника мечтают поставить Институт скорой помощи (ему, дескать, хватит и четвёртой стороны треугольника!) Современность автор игнорирует столь же демонстративно, как и сюжеты с характерами.

Остаются чудеса.

Описание чудес — свидетельство человеческого бессилия. Знаменитый "магический реализм" возник и окреп в нищей и отсталой Латинской Америке, разорённой бесконечными войнами, государственными переворотами и поборами. Карго-культ — память о временах науки и культуры. Вера в чудо — спутница разрухи, когда вылечиться можно только чудом, прокормиться можно только чудом, избежать побоев, грабежа и смерти можно только чудом. Чем более беспомощен человек, тем больше его вера в волшебников (с вертолётами и без). Чем более унижен человек, тем проще ему верить в собственную волшебную силу и в такое своё могущество, при котором каждый его неосторожный чих может сместить земную ось. Мания величия — естественная реакция на жизненный крах.

Всё это естественно. Принцип "Если ничего не можешь сделать, хотя бы замри и не делай хуже!" — разумен. Пока ты молишься, ты не действуешь и не усугубляешь ситуацию, в этом — основная польза любой религии. Кому при этом молиться — всё равно, лишь бы перестать бояться — и достичь бездействия. Вера и суеверие равно полезны там, где наука и техника уже недоступны, где деяние бессмысленно, а доведённая до конца мысль приводит в отчаянье. "Замри, не думай, не вини себя, не бойся, не жди, не делай резких движений, а лучше — усни!"

Жанр "Топота шахматных лошадок" — колыбельная.
"Топот скачущих овечек".
Серьёзно. Без натяжек.

Речевая, а не письменная природа книги — очевидна.
Рыхлость композиции объясняется тем, что книга собрана из разных коротких историй.
Это не "страшные истории", которыми старшая смена пугает младшую в пионерлагере после отбоя.
Это "усыпляющие истории", которые старшие братья-сёстры рассказывают младшим, чтобы те смогли заснуть.
Темнота пугает малышей. Родителей не позвать: они страшнее темноты. Пока младший не уснёт, он и тебе уснуть не даст. Рассказывай!
Кто сам рассказывал в детстве такие истории младшим, тот никогда и ни с чем их не перепутает!

Крапивин говорил, что "Топот шахматных лошадок" — важная для него книга? Охотно верим! Возможно, с этих историй и началось его сочинительство. В тот момент — вынужденное.

В чём главный признак жанра "убаюкивающей истории"?
В предельной и даже запредельной самоцензуре.

Это устный жанр. Историю нужно рассказывать сходу, без подготовки. Придумывать её тоже придётся на ходу.
Если история будет страшной, то младший брат или младшая сестра не заснёт, и придётся рассказывать ещё несколько историй.
Их сон — условие твоего сна. Не заснут они — не выспишься и ты. Паузы делать тоже нельзя: спугнёшь их зевоту.
Включить свет взрослые не дадут. Читать в темноте нельзя: приходится полагаться на память.
Человеческая память устроена коварно: на ум приходят только яркие и полные драматизма истории.
Часть этих ярких историй — те самые "страшные истории из пионерлагеря", которыми вас пугала старшая смена.
Каждую из этих историй ты на ходу проверяешь: "А можно ли рассказывать её маленьким?"
Каждая из них проверки не выдерживает, по самой своей природе. Подходила бы — не вспомнилась бы.
То, что очередная история для младших не подходит, ты с ужасом узнаёшь только на середине этой истории.
Страшно, да?

Так и складывается уже знакомая нам повествовательная структура: "Сцепились однажды врач с бандитом. Привезли бандита к врачу... Чем кончилось? Да нет, ничем не кончилось! А у них были сыновья, и оба влюбились в одну девушку. И вот первый... Чем кончилось? Да ничем не кончилось! А у этой девушки было ощущение, что мир дрожит, как лист железа. И вот однажды лист загрохотал так... Чем кончилось? Ничем не кончилось, просто однажды нашли волшебную машину... Нет, не было никакого конца света! И мальчик, расставшийся со своими шахматными лошадками, не умер! И птица, остановившая пулю, выжила! И ничего того, что я вспомнил, не произошло!!! Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Спи!"

"Колыбельные истории" — эталон автоцензуры.

Именно за счёт самоцензуры, возведённой в абсолют, Владислав Крапивин и достигает парадоксальным образом главного свойства хорошей литературы: "отсутствия злых героев". Злодеи — фигуры эпизодические, они почти сливаются с фоном. Но выполняет Крапивин это #ГлавноеУсловие чисто механически: каждая из историй, составляющих "Топот шахматных лошадок", автоматически обрывается на появлении злодея — или на проявлении героем злодейских черт. Точнее — обрывается чуть раньше и спешно уходит вбок, чтобы и там снова оборваться. Это не Великий Кристалл, это Великий Фрактал.

#ВладиславКрапивин
#ТопотШахматныхЛошадок
#Колыбельные
#УбаюкивающиеИстории
#СтрашныеИстории
#Автоцензура
#Самоцензура
#ВеликийКристалл
#ВеликийФрактал

Tags: #Автоцензура, #ВеликийКристалл, #ВеликийФрактал, #ВладиславКрапивин, #ВладиславаКрапивина, #ГлавноеУсловие, #Колыбельные, #Самоцензура, #СтрашныеИстории, #ТопотШахматныхЛошадок, #УбаюкивающиеИстории
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments